рассказы Леонида Вертеля
Очерки и рассказы Леонида Вертеля – члена Союза писателей России, страстного охотника и рыбака. Он приехал в Карелию в семнадцатилетнем возрасте. После окончания технического училища собирал трактора на конвейере Онежского тракторного завода.
Закончив лесохозяйственное отделение Петрозаводского университета, работал лесничим в Беломорском районе. В последствии трудился в системе лесной и деревообрабатывающей промышленности Карелии.
Первые рассказы написал поздно - в 57 лет. Печатался в журнале «Север», московских журналах: «Природа и охота», «Свет», «Природа и человек».
В 2006 году в издательстве «Карелия» вышел сборник его лирических рассказов " Наш белый свет ". Все произведения Леонида Вертеля проникнуты добротой и лиризмом и могут удовлетворить самого строгого читателя.

Непрозвучавший выстрел


рассказы Леонида Вертеля

Об этом случае, произошедшем однажды на охоте с гончей, я собирался рассказать давно, но всякий раз, достав бумагу, так и не решался. Сидя за столом, мысленно выстраивал мозаику того ноябрьского дня, и чем явственнее память раскручивала ленту произошедших событий, тем очевиднее становилось, что и на этот раз ничего не получится -- не хватит духа. Страх заново пережить те драматические минуты, сжимал мое сердце всё сильнее, и я в очередной раз откладывал ручку.
Но всему свое время, и этому рассказу тоже…
Самые лучшие дни для охоты с гончей в наших краях – последние дни чернотропа. К этому времени осень, вдоволь накуролесив, наконец-то начинает выдыхаться. Дурные ветры с морей-океанов налетают всё реже. Они уже не тащат с собой бесконечные вереницы отяжелевших от влаги облаков, не треплют кроны деревьев в поисках последних листочков, не гонят на озерах тяжелые волны. Всё к этому времени в природе затихает, успокаивается, и уставшее от бесконечных циклонов небо, наконец-то, начинает подниматься, делая мир светлее и приветливее. И заяц к этому времени становится совсем другим. Он уже полностью вылинял, сделался белым- белым, почти сахарным, и таким заметным, что иногда его хочется даже пожалеть.
Увы, к тому времени, когда я разгреб все дела и выбрался на охоту -- выпал снег. Тут уже впору было пожалеть самого себя, потому как за одну ночь длинноухий превратился на белом покрывале в настоящее привидение.
Но я не отчаивался. Со мной была не кто-нибудь, а сама Доля – прекрасная русская гончая, с которой при всем желании я не мог сравнить ни одну из известных мне собак. Это был не просто мастер своего дела, Доля была настоящим гроссмейстером. Как бы не хитрил длинноухий, какие бы петли, двойки и скидки он не подкидывал собаке, если за дело взялась она – жизненная стежка-дорожка зайца почти всегда заканчивалась в моем рюкзаке.
Хотя, надо отдать должное и зайчишке. Зверь он умный. Это человек его рисует этаким простачком, которого лиса обманывает почем зря. В лесу эволюция поработала основательно, там остались только самые умные. Глупых давно съели.
Доехав до заброшенного карьера, взяв собаку на поводок, решил идти в сторону озера. На нем жили бобры, которые осенью усердно заготавливают пропитание, подгрызая здоровущие осины. Люди частенько вспоминают зубастых дровосеков плохими словами за то, что берега по их вине становятся непролазными, а вот заяц, наверное, говорит им только «спасибочки». Еще бы, в былые годы он радовался даже случайно найденной обломанной ветке, обгрызая ее до последнего сучка, а тут на тебе, ешь-не хочу. Со временем заяц так приучился к дармовщинке, что не стал утруждать себя далеко уходить от этой скатерти-самобранки. Поест от пуза, наделает хитрых петель и двоек и где-нибудь в укромном месте до вечера на боковую. Вот на такого лежебоку я и рассчитывал.
рассказы Леонида Вертеля Однако не успели мы отойти от машины и сотню метров, как встретили заячий след. Он не был свежим, но всё равно это была зацепка, за которую Доля тут же с радостью ухватилась, полагаясь, правда, не столько на нюх, сколько на глазок.
Для тех, кто не знаком с такой охотой, скажу, что собака ищет зайца всегда молча, и только подняв его, тронув с места, у нее внутри срабатывает какой-то тумблер и включается голос. И тогда… О, тогда лесную тишину разорвут такие страстные вопли, такие стоны, что охотника словно током ударит и он на какое-то мгновение оцепенеет. А еще через секунду с выпрыгнувшим из груди сердцем он готов будет сам рвануть следом за собакой. Вот это первое сумасшедшее «ай-яй-яй» и есть квинтэссенция, высшая нота в охоте с гончей. Ни выстрел, ни сам трофей не могут сравниться с внезапным началом горячей погони. Не зря ведь избалованные эстеты, русские помещики, графы и князья почти все были подвержены этой страсти.
Шло время, а в лесу было по-прежнему тихо. Моя солистка голосить не торопилась. Опытный заяц, повидавший всякого на своем веку, старается загадать собаке серьезные загадки, и даже мастеровитому гонцу порой долго приходится разбирать его ребусы. В такие минуты полной тишины человеку остается только ждать и верить в своего четвероногого друга. Помню, как-то приехали ко мне в гости двое охотников из стольного города. Хорошие ребята, почти профи, но по утке, на охоте с гончей оказались впервые.
И вот, когда гончая в сухой морозный день не могла поднять зайца минут сорок, друзья, пошептавшись, решили меня спросить: «А может, она уже набегалась, да где-нибудь под елкой отдыхает?». Вопрос был такой нелепый, что я даже растерялся и не нашелся сразу, что ответить. Пришлось повторить им банальную истину – собака не способна на обман, тем паче на подлость! Увы, это из списка наших «достоинств».
Чтобы скоротать время и отвлечься от нараставшего напряжения, стал наблюдать за длиннохвостыми синицами, компанией перелетавшими с дерева на дерево. Эти птички, их еще называют ополовниками, одни из самых красивых в нашем зимнем лесу. Чудные птахи, напоминающие комочки ваты с маленькими глазками - бусинками. Присмотревшись, заметил, что вместе с ними кочевало несколько хохлатых синиц. Я стоял не шевелясь, и одна любопытная, со вздернутым хохолком, умудрилась сесть прямо на прислоненное к дереву ружье. И такой у нее задорный был вид, что невольно вспомнилось и другое ее название – гренадерка. Вот уж, точнее не скажешь.
И в это время, когда я подглядывал за птицами, где-то далеко у озера раздался еле слышный вой. Сорвав с головы шапку, перехватил дыхание, и точно, со стороны озера снова послышался далекий вой. То, что это была собака, я не сомневался, но почему вой? И тут меня словно подбросило. Капкан! Кто-то поставил капканы на бобра, и моя Доля… Я кинулся на голос с ружьем на перевес, отбрасывая от лица ветки и прося Бога, чтобы дуги не сломали собаке лапу.
До озера оставалось уже не очень далеко, когда ноги мои остановились, потому что загнанное сердце просило пощады. Я мешком повис на каком-то дереве и сквозь туман в глазах совсем рядом увидел заячий след, по которому прошла собака. Но след уходил не к бобровым завалам, а почему-то на заросший молодым березняком мыс. И тут меня обожгла страшная догадка – это не капкан! Я уже знал, что случилось, знал, что стряслось с моей Долей. Подхватив ружье, из последних сил я бросился в сторону мыса, на пожнях которого когда-то деревенские косили сено.
Это потом я отдал должное сообразительности зайца. Перед тем как залечь, косой перешел загубину по тонкому льду, понимая, что для его более тяжелых преследователей молодой лед станет ловушкой. Разрывая куртку, я продирался сквозь березняк, а в голове пульсировало одно и тоже: а ведь здесь недавно не было ни кустика, ни кустика…
Доля провалилась метрах в пятнадцати от берега. Услышав меня, она стала жалобно скулить и пытаться выбраться из полыньи, но лед ломался, и она снова от отчаяния завыла. Никогда в жизни я не попадал в такое безнадежно-беспомощное положение. Не отдавая себе отчета, ступил на лед, но он затрещал, не оставляя надежды. Я метался по берегу, не зная, что предпринять, а Доля, положив передние лапы на лед, продолжала выть. Сколько это продолжалось, я не помню. И в какой-то момент я не выдержал. Разломав ружье, воткнул патроны с картечью, которые всегда носил для волка, и вскинул стволы. Но глаза отказались мне служить, всё подернулось туманом. В этом тумане я вдруг близко-близко увидел глаза Доли, как будто она сидела со мной рядом на диване… У нее со щенячьего возраста были красивые, будто подведенные глаза, и сейчас они смотрели на меня совсем по-человечески.
рассказы Леонида Вертеля Отбросив ружье, спасаясь от страшной развязки, пошел в глубь леса. Как далеко я успел отойти, не знаю, но в какое-то мгновение развернулся и ломанул обратно. «Дурак, ну и дурак!» -- хлестал я себя. «Где твои мозги раньше были…!»
Однажды хороший знакомый на охоте подстрелил утку. Она упала на воду метрах в двадцати от берега. Стрелок, чтобы не лезть в холодную воду, сходил в лес, срубил несколько тоненьких деревьев, обрубил сучья, кроме одной кроны и, связав их одно за другим в виде длинной сосиски, потихоньку доплавил до утки. Потом, прокручивая «анаконду», захлестнул птицу оставленными ветками и благополучно подтащил трофей к берегу.
Складная шведская ножовка у меня всегда с собой, а капроновых веревочек по старой привычке в каждом кармане. Спилить несколько березок, было делом пяти минут. У первой обрубил ветки только до половины, и положил на лед. К ней привязал полностью обрубленную, потом вторую, и, наконец, гирлянда из четырех березок дотянулась до полыньи.
К этому времени Доля, кажется, еле держалась, выть у нее не было сил. Время от времени она только по-щенячьи скулила. И, когда я, проворачивая гирлянду, стал накрывать собаку ветками, страх охватил меня снова. Мне показалось, что я утоплю ее. Но тут Доля, спасаясь от веток, наседавших на нее, стала лапами подминать их под себя, инстинктивно стараясь оказаться сверху. Потянув свое приспособление, я почувствовал, что тащу вместе с собакой. За ветками было видно плохо, но мне показалось, что несчастная сообразила и помогала себе зубами.
Развязка опустошила меня полностью. Стоя на коленях, я прижимал к себе дрожащую мокрую Долю, всё ещё не веря, что самое страшное уже позади. И, если бы я сказал, что в эти минуты мои глаза были сухие, это было бы не совсем правдой. Тем, кого судьба на жизненных путях-дорогах сводила с этими хвостатыми созданиями, и кто хоть однажды был удостоен их верной бескорыстной любви, ничего объяснять не надо.
В этот день было уже не до охоты. Достав из машины охотничий рог, я протрубил на весь лес радостно и мажорно, благодаря заступника всех лесовиков – Николая Чудотворца за то, что он и на этот раз не оставил в беде охотника и его верного друга. Потом я гнал машину в город, а моя любимица, завернутая в куртку, дремала на заднем сидении и, наверное, досматривала сон про зайца, до которого сегодня так и не удалось добраться.
Тот урок Доля усвоила хорошо и никогда больше опрометчиво на лед не выбегала, чего не скажешь о ее хозяине, который имеет свойство учиться только на своих ошибках. Не раз и не два, благодаря своему легкомыслию и беспечности, попадал он после этого случая в переплет и на охоте, и на рыбалке, а однажды чуть было не утонул на Онего, но об этом уже как-нибудь в другой раз.

Наверх


ТРОФЕЙНАЯ ЩУКА


рассказы Леонида Вертеля

О неблизком лесном озере со сладким для рыбацкого уха названием «Щучье», Павел и Леха знали давно. Известно было друзьям и то, что многие рыбачки мечтали помахать там спиннингом, но слишком далеко озеро находилось от их городка. А, главное, к нему не было никакой дороги, даже захудалого зимника – сплошные леса да болота.
Не раз и не два Павел с Лехой склонялись над картой, прикидывая, с какой стороны легче подступиться к этому рыбацкому Эльдорадо. Однако полное бездорожье всякий раз охлаждало рыбацкий пыл и сроки задуманной вылазки в очередной раз откладывались. Туда можно было добраться только на гусеничном БТРе или вертолете. Но о таких вездеходах и «везделетах» друзья могли только мечтать.
Неожиданное известие о том, что геофизики, стоявшие в тех местах табором, наловили в «их» озере здоровенных щук, сработало, как допинг, и Павел с Лехой загорелись не на шутку. Всё, едем! И тем же вечером, поставив крест на самых неотложных делах, не обращая внимания на надоевшие упреки своих «супружниц», они принялись упаковывать пропахшие дымом рюкзаки.
Километров тридцать удалось проехать на «Ниве», но, когда лесная дорога уперлась в сгнившую леспромхозовскую лежневку, спешились и двинули дальше на своих двоих, как настоящие первопроходцы. Впереди их ожидал «путь» в виде географического пространства, помеченного на карте сплошными болотами. В другое время от комаров в этих местах им точно бы досталось, но уже подходил к концу сентябрь, и про гнус можно было не вспоминать.
Шли налегке. Однако даже самой необходимой поклажи, хватило, чтобы бесконечно чавкающее под ногами болото с редкими сосновыми островками, позволявшими отдохнуть на сухом месте, прилично их вымотало. Особенно доставалось невысокому Павлу, уже накопившему к своим тридцати небольшое пузцо. Лехе было легче. Будучи долговязым, он вышагивал среди мшистых кочек, поросших багульником, почти элегантно, напоминая чем-то собирающего клюкву журавля.
Одно радовало путешественников, вокруг была дикая нетронутая природа – то, в чем больше всего нуждается душа современного горожанина, всё глубже забирающаяся в виртуальные миры электронных ящиков. А тут… Ни одного человечка, ни одного звука цивилизации. Красота! Лишь пару раз на привалах подлетали и садились на безопасном удалении любопытствующие таёжные отшельники – вОроны. Видя двух бедолаг с мокрыми от пота лицами, умные птицы не пытались хихикать на своем птичьем языке и не каркали во всё горло, как это любят делать обычные вороны, а как-то сочувственно кронкали, будто понимали, что иногда и двуногих нужно пожалеть.
рассказы Леонида Вертеля Пока топали, не раз вспомнили знакомого лесника, который на вопрос: «Сколько нужно добираться до озера?», ответил бесхитростно: «Это смотря как идти -- «по твердому» или «по мягкому». Они уже часов пять ломтили «по мягкому», и теперь жалели, что, недооценив болотные хляби, решили прямикнуть. А ведь знали: «Кто прямикует -- тот дома не ночует…»
К счастью, озеро они увидели еще засветло. Рюкзаки на прибрежную траву путешественники сбрасывали уже в густеющих сумерках, потому как вечер был пасмурный, и невидимое солнце скатывалось за горизонт.
Спустя полчаса, вдоволь нахлебавшись чая, друзья усталые, но счастливые с блаженствующими ногами, вызволенными из резинового плена, забрались в спальники. Каждый мысленно строил планы на предстоящую рыбалку, видел почти наяву пятнистых зубастых монстров, заставлявших раз за разом визжать фрикцион катушки, и уже в полной уверенности в завтрашний фарт вспоминали, как сладкую конфетку, неизбывное рыбацкое -- «Куда ей деться!».
Утро выдалось тихим прозрачным и красивым. Поторапливая друг друга, рыбачки, кое-как перекусив, оснастив спиннинги самыми проверенными, самыми уловистыми блеснами, двинули на промысел.
Вода в озере уже давно настыла, августовского тумана не было и в помине. В чистом осеннем воздухе были хорошо видны даже самые дальние берега. Обозрев внушительную панораму озера, рыбачки слегка опечалились. Вся прибрежная зона была завалена деревьями. Легко было догадаться, что это натворили зубастые дровосеки. Как говорится, наплодили бобров на свою голову. Подступиться к воде из-за завалов было очень не просто, а уж махать спиннингом, об этом и говорить не приходилось. Вот тебе и нетронутое озеро, вот тебе и Эльдорадо! Но кто видел унывающих рыбаков? Кто? Поднимите руки. Не тот это народ, не та порода! Уже через несколько минут Леха бодро заявил, что пойдет в обход в дальний конец озера, где к самой воде, судя по карте, примыкало большое болото, и где можно было забрасывать блесны без всякой оглядки. А Павел решил остаться на месте и попробовать покидать блесны-незацепляйки, которые таскал в своем арсенале просто так, на всякий случай.
С тем и разошлись. Однако в незацепляйку веры было мало, и Павел рискнул начать с проверенных любимых вертушек. Увы, тут же две блесны были потеряны. Огромные деревины уходили под водой метров на двадцать и тройники всякий раз с успехом их цепляли.
Он уже был в полном отчаянии, когда, отойдя от бивака метров семьдесят, обнаружил причаленный плот, сработанный каким-то рыбаком лет десять назад, а может и раньше. В другом случае Павел не осмелился бы воспользоваться этим подозрительным плавсредством, но сегодня…что тут говорить, это была единственная возможность порыбачить.
Плот из семи осклизлых бревен оказался с норовом. Он соглашался удержать Павла, но при непременном условии: тот должен вести себя, как паинька: не прыгать, не скакать, и находиться в самом центре, где стоял небольшой чурбачок для сидения.
Эх, кабы знать, в какое путешествие заманивают Павла местные черти, не подошел бы к плоту и близко! Но в том-то, наверное, и заключается вся прелесть нашей непредсказуемой жизни, особенно жизни рыбаков и охотников, что не дано никому знать, что нас поджидает за поворотом, и какими подарками собирается одаривать нас судьба. Горькими или сладкими. Павел немного поколебался и оттолкнулся от берега.
Всё произошло, когда он огибал полузатопленную осину. В одном месте шест застрял в илистом дне, и его никак не удавалось вытащить. Еще чуть-чуть и Павел оказался бы в воде, потому что уходивший из-под ног плот и шест тянули его в разные стороны. Это было дурацкое положение, похожее на то, когда одна нога человека стоит на берегу, а другая находится в лодке. Бедолаге ничего не оставалось, как разжать пальцы. И тут он с ужасом обнаружил, что, распрощавшись с шестом, который был переносной точкой опоры, плот потерял способность удерживать равновесие. От малейшего движения он притапливался, норовя превратиться в подводную лодку. Незадачливый рыбак вынужден был опуститься на четвереньки и ползти в центр плота, отмечая про себя, что стульчик-чурбачок был заодно с шестом и тоже его предал, скатившись в воду.
Уже через минуту до Павла окончательно дошло – ловушка за ним захлопнулась! Глубина в этом месте была приличная, а вода… Он без содрогания не мог вспоминать, как однажды тоже в сентябре, будучи молодым охотником, решил достать подстреленную утку. В азарте, сняв одежку, бросился в воду и тут же вылетел обратно, почувствовав, что залетел в кипяток. Потом уже сообразил, что судорогой свело ногу «кипятком» с почти нулевой температурой.
Звать Леху тоже было бессмысленно. Он на своих длинных ходулях уже был далеко, да и ветер к этому времени проснулся окончательно и во всю трепал кроны еще не сваленных бобрами деревьев, создавая над озером шумовую завесу.
Стоя на четвереньках с мокрыми руками и коленями, Павел по- волчьи оглядывался, пытаясь разобраться, чего еще можно ожидать от этого незапланированного дрейфа. Как назло, ветер дул с берега. Стрельнув глазом в ту сторону, куда плот должно было прибить, несчастный не без радости отметил, что это было самое короткое расстояние. Дуй ветер градусов на десять левее, плот вынесло бы из губы и…О том, что его ждало бы в этом случае, ему не хотелось и думать.
Самое обидное, скорость дрейфа была почти нулевой. Да это и понятно. Какая может быть парусность у полузатопленного плота… Но прошло минут десять, и Павел заметил, что плот пошел быстрее, ветер свое дело делал. А тут еще на помощь пришла память.
Однажды по перволедью на Онежском озере он с друзьями промышлял на дальней луде. На берег вечером возвращались подгоняемые свежим напористым ветром. Его легкие алюминевые санки с привязанным сверху шарабаном раз за разом на гладком льду весело обгоняли хозяина и потом, выбрав слабь шнура, с грохотом опрокидывались. Друзья со своими пластиковыми корытами, подшучивая над ним, ушли далеко вперед, а он все не мог укротить самосвал на полозьях. И вот тогда его осенило. Он оседлал свой шарабан, расстегнул куртку, расправил две полы, как крылья паруса, и промчался все пять километров до самого берега, как сказочный Емеля. Понятное дело, и тут, на плоту, куртка была расстегнута и выставлен парус из двух крыльев.
К этому времени Павел уже маленько освоился и мог позволить себе стоять на коленях. Больше ничего придумать было нельзя, и новоиспеченному шкиперу оставалось только плыть, да любоваться окружавшим его миром.
Даже мокрые колени и глупое положение, в которое он попал, не могли испортить развернувшуюся перед ним картину великолепного солнечного дня золотой осени.
Настоящий листодер в лесу еще не прошел, и все березняки, сбегавшие гривами к самому озеру, старались продемонстрировать ему, единственному в этот момент зрителю, свой роскошный золотой наряд. А тут еще из-за леса появилась лебединая пролетная стая, наполнившая поднебесье голосами, похожими на далекие колокольные звоны, и от плохого настроения у Павла не осталось и следа. Он вдруг понял, что судьба сегодня была к нему не так и жестока, и что ему уже никогда не забыть эту поездку, этот плот, с которым он уже почти сдружился, и это синее небо с белоснежными птицами над головой.
В это время за его спиной раздался сильный всплеск. От неожиданности Павел вздрогнул. Сначала подумал, что это бобер так бултыхнулся. Но быстро сообразил, что зубастик тут не при чем. Зверь он умный и просто так своей шубой рисковать не станет. Щука! От этой догадки сразу похолодело где-то под ложечкой.
Свою серебряную блесну-колебалку, с которой он гонялся только за крупняком, Павел пристегивал дрожащими руками. Все прошлые неприятности и возможные будущие были напрочь забыты и вытеснены рыбацким азартом. В такие минуты обитатель глубин становился главнее всего на свете. Главнее кредитного долга в банке, главнее работы, оставленной в городе, главнее ревнивой «супружницы», которая даже не подозревала, что Павел может изменить ей только с этой, бултыхнувшейся за спиной зубастой щукой.
Первые два заброса оказались пустыми. А на третий…Все же Бог Троицу любит! Такую поклевку с зацепом не спутаешь. Щука взяла блесну смело и нагло. После подсечки не стала осторожничать, а пошла своим курсом, не обращая внимания на визжащую катушку и все попытки рыбака повернуть ее к плоту. Вот когда до Павла дошло, что такое халявный плот. От малейшего усилия подтянуть рыбину, плот тут же заглублялся бортом, норовя, отправиться к щуке в гости.
Оставалось удерживать спиннинг и сидеть в центре плота. Прошло, наверное, больше часа, когда Павел почувствовал, что щука «наелась». Она еще не была до конца покладистой, но все же пыл свой поумерила. Павел, упершись каблуком в какой-то сучок, начал потихоньку подматывать зубастую поближе. И, когда до плота оставалось чуть больше метра, притопил край плота, чтобы щука оказалась поверх бревен. Это была не рыбина, нет. Это был настоящий «зверь»! Очутившись в центра плота щука с дурными глазами на долю секунды замерла. Рыбак бросился на добычу, как некогда известный герой Великой Отечественной на амбразуру дота. И тут щука опомнилась… К счастью, она оказалась в канавке между двух бревен. Придавив ее всем своим весом, Павел лихорадочно искал охотничий нож за голенищем сапога, а через секунду широкое лезвие с хрустом вошло в черепную коробку рыбины.
Но лучше бы он этого не делал. Никаких мозгов у зубастой в голове не оказалось. Окровавив бревна, она стала вскидываться, как необъезженный мустанг на ковбойском родео. В какое-то мгновение Павлу показалось, что всё, со щукой не совладать. Однако в последнее мгновение все же удалось ее придавить еще раз. Теперь перед его носом оказалась не голова, а хвост. И тут Павел вспомнил, что любое животное, в том числе и рыба, не способны двигаться, если перебит позвоночник.
Но попробуй на плоту добраться до этого позвоночника! Он видел перед самым носом боковую линию щуки и знал, что она точная проекция позвонков, но только, наверное, с пятой попытки нож добрался до нужного места, и щука окончательно затихла.
Победитель еще какое-то время лежал, над поверженным противником, потом, отдышавшись, начал доставать блесну из огромной пасти. И тут выяснилось, что победа не обошлась без жертв. В какой-то момент леска оказалась обрезана ножом, и спиннинг поменялся местами со щукой. Но утопленной снасти было не жаль. Напротив, по большому счету, это была дань, которую озеро забрало себе по праву.
Такого трофея у Павла еще не было. Он дрйфовал на плоту еще часа четыре, и всё это время раз за разом поглядывал на добычу. Щука лежала все так же в канавке между бревен, и отмытая от крови, казалась, живой, готовой снова вступить в борьбу с любым, кто захочет посягнуть на ее жизнь. Спасатель с двумя небольшими щуками за спиной объявился, когда ветер уже стих, и плот, не дотянув до желанного берега самую малость, застрял в зарослях кувшинки.
При виде стоящего на коленях друга, Леха еще издали начал зубоскалить, отпуская остроты по поводу необычного намаза новоиспеченного мусульманина. Но, когда Павел приподнял над плотом голову своего трофея, кореш потерял дар речи. Забагрив плот спиннинговой блесной, он подтягивал его к берегу, а глаза при этом все больше округлялись, словно на плоту была не рыба, а местная русалка.
После ужина Павел от всего пережитого уснуть не мог долго. Он лежал рядом с догоравшим костром и смотрел на звезды, которые по мере угасания вечерней зари, становились всё ярче и ярче. Угли костра, покрытые вуалью пепла, уже едва мерцали в наползавшей со всех сторон темноте. Приближалась еще одна колдовская рыбацкая ночь.
И когда уставший за день рыбак готов был закрыть глаза и пуститься в плавание по реке сновидений, одна из звезд вдруг сорвалась и, прочертив яркий след на небосклоне, упала за горизонт. Загадать желание Павел не успел. Да и чтобы он мог попросить у Судьбы? Счастья? Так он и так счастлив. Леха может подтвердить.

Наверх


Ч Е Р Н Ы Ш


рассказы Леонида Вертеля

Из всех зверей, которых я впервые увидел в цирке, было жалко почему-то только медведей. Тигры и львы, так грозно рычали, раскрывая свои огромные пасти, что весь я сжимался от страха и каждой своей клеточкой был на стороне безумно храброго дрессировщика, зашедшего в клетку с одним хлыстом.
А медведи всё делали молча, как-то виновато - безропотно, будто провинившиеся школьники, и даже их кувырки через голову и танцы на задних лапах не вызвали у меня никакого веселья.
Много лет спустя, когда довелось увидеть хозяина тайги на воле без намордника, я очень скоро понял, что он совсем не похож на узников цирка и что это самое красивое животное в наших лесах. Не раз потом задумывался, почему душа стала так неравнодушна к этому серьезному зверю, но так до конца и не смог разобраться.
Как-то над крышей своего лесного дома я натянул капроновый шнур для ласточек, чтобы у них была возможность усаживаться всей компанией. Не зря говорят, что всякое доброе дело вознаграждается. Теперь по утрам, просыпаясь, я прислушивался не только к щебету ласточек, но и к музыке, которую издавал натянутый шнур. И, если необычный музыкальный инструмент молчал - это значило, что ветру надоело гонять по небу облака, и он решил где-нибудь в укромном местечке полежать на боку.
В то утро над крышей дома ветер не просто бодрствовал, а неистово играл на необычной однострунной виолончели, заставляя её петь, стонать и плакать с каким-то цыганским надрывом. Это было что-то новое.
На улице я понял – все планы отменяются, надо спешить к машине. Она была оставлена из-за колдобин прямо на лесной дороге, и в такую штормягу любая подгнившая сухарина могла испытать на прочность мой драгоценный жигуль.
Ветер крепчал с каждой минутой. Сначала я даже с интересом наблюдал, как гнутся высокие ели, недовольно размахивая густыми лапами, словно руками. Но когда совсем рядом, подминая под себя молодые деревья, рухнула сухоствольная осина, а спустя какое-то время упала огромная ель, обнажив под корнями многопудовые валуны, мне стало не по себе. Пришлось двинуть на край вырубки и держаться подальше от стены леса.
На вырубке действительно черт мог ногу сломать. Я шел, преодолевая буераки, оставленные лесорубами, стараясь не сломать свою собственную.
Обойдя в одном месте небольшую куртинку молодых елочек, по счастливой случайности не размячканных тракторами, глянул вперед и… в то же мгновение кто-то дал моим ногам команду – «стоп машина»! Я мог бы поклясться - сознание к этой команде никакого отношения не имело.
Метрах в тридцати прямо мне на встречу шел, ничего не замечая, черный, как крыло ворона, медведь.
Удивительно, но всякий раз, внезапно увидев «хозяина тайги», во мне срабатывает какой-то переключатель. В одну секунду всё сразу исчезает. Остается только этот зверь, забываешь даже куда и зачем шел.
Не отдавая себе отчета, я сорвал с плеча ружье, но тут же вспомнил, что кроме дробовых патронов с собой ничего нет. Впрочем, если бы и были пулевые заряды, они нужны были бы только для поддержания духа. Когда-то мы с приятелем победили одного косолапого, и с тех пор для меня вопрос охоты на него закрыт раз и навсегда.
Стараясь перекрыть шум леса, я крикнул – Эй! Куда прешь? Но медведь не среагировал, в прямом смысле он даже ухом не повел. Пришлось рявкнуть во всю глотку, потому что расстояние между нами становилось щекотливым. На этот раз медведь все-таки что-то услышал и остановился. Пытаясь выяснить причину непонятного звука, начал приподниматься на задних лапах, усердно втягивая воздух и стараясь поймать запах. В то мгновение, когда до него дошло, что перед ним человек, он…
Нет, это надо было видеть! Ни один зверь не умеет так складываться пополам, чтобы задние лапы всё ещё шли вперед, а передние уже делали прыжок назад! Впервые увидев такой разворот, поражаешься невероятной пластике этого массивного животного, напоминающего очертаниями своего близкого родственника Винни Пуха. Этакого красавца - черного, лоснящегося, без каких-либо белых галстуков, раньше мне встречать не приходилось. В наши места он, видимо, откуда-то пришел.
Потом я его встречал еще дважды. Один раз медведь перебежал лесную дорогу, и в зеркало хорошо было видно, как, оказавшись в безопасности, он стал на задние лапы и почти удивленно провожал взглядом удаляющуюся машину, напоминая чем-то незадачливого гаишника. Еще раз я увидел его на озере жарким июльским днем. Сидя в старом, уже отжившем свой век челноке, выдолбленном из толстой осины, я тщетно пытался наловить на уху окуней. Терпение мое заканчивалось, пора было сматывать удочки. Однако тревожила небольшая угрожающе черная туча, наползавшая как раз со стороны дома, стоявшего на противоположном берегу. В носу челнока была приличная дыра, и даже средняя волна захлестнула бы его в два счета. Решил отсидеться на луде, прикрытой от ветра длинным мысом.
Туча на самом деле оказалась маленькой, да удаленькой. С её приближением всё живое замерло. Ни одна пичуга не подавала голос, даже листья на деревьях будто оцепенели. Только осина нет нет да и начинала что-то шептать, словно поторапливала обитателей леса быстрее спрятаться.
И действительно, кажется, никогда раньше я не видел такого ливня. Сплошная стена воды, обрушилась с небес абсолютно отвесно. Сначала на поверхности были видны отдельные пузыри, но через минуту озеро напоминало вселенский потоп. Отбросив котелок, которым тщетно пытался вычерпывать воду, я развернул челнок и по-индейски лихорадочно начал грести к спасительному мысу. И тут через завесу дождя я заметил, что с другой стороны на этот же мыс плывет еще кто-то.
Вполне возможно, что берега мы с медведем достигли бы одновременно, но челнок решил затонуть раньше. В том месте, где он захотел стать подводной лодкой, воды было по грудь. Я потихоньку двигался к берегу, буксируя за собой музейное плавсредство с плавающими удочками, одновременно наблюдая, как смешно по-собачьи отряхивается на берегу от воды опередивший меня хозяин тайги. К тому времени стена воды ушла чуть дальше, и поднимавшийся в сосновую горку, медведь, освещенный вырвавшимся из-за тучи солнцем, выглядел потрясающе. Это был мой старый знакомый-Черныш. Мокрая шерсть медведя блестела и перекатывалась волнами при каждом его шаге, выдавая скрытую до поры до времени невероятную звериную мощь.
А спустя месяц мне позвонил живший недалеко от тех мест лесник и сообщил, что нашел попавшего в петлю медведя. С его слов я понял, что косолапый погиб уже давно, туша была растащена и сьедена, и догадаться, какой именно зверь попал в петлю, можно было только по обглоданному черепу и разбросанной вокруг шерсти. Я с тревогой спросил, какого цвета был медведь и услышал то, чего боялся. Неужели Черныш, ёкнуло сердце? Неужели это ему так не повезло в наших местах, и тропа его жизни привела к браконьерской подлянке?
Чувствуя в моём голосе какой-то необычный интерес к случившемуся, лесник сказал, что, если я приеду, он готов показать место, где всё произошло. Но вечером надо было отправляться в командировку, и вопрос о поездке отпал сам собой. Хотя, если бы время у меня даже было, всё равно на место трагедии я не поехал бы. Однажды недалеко от Белого моря мне уже довелось увидеть подобную картину. Память так и не смогла от неё избавиться за все эти годы.
В тот ненастный осенний день я шел краем большого клюквенного болота, как вдруг ветер донес какое-то зловоние. Запах был явно разлагавшейся плоти. Любопытствуя, я резко изменил курс, и через полсотни метров остановился придавленный увиденным.
В глубокой свежевырытой воронке, лежало кокое-то грязное почти полностью сьеденное животное, скелет которого всё ещё был привязан металлическим тросиком к стоявшей неподалёку сосне. Вокруг валялись сломанные ветки, выдранный мох, куски коры и клочья шерсти, перепачканные содержимым желудка.
Преодолевая тошнотворный запах, я подошел ближе, и вдруг увидел медвежью голову, прикрытую мхом. Вот кто, оказывается, принял здесь мученическую смерть! Не ведая о масштабах человеческого коварства, косолапый пришел поживиться требухой убитого браконьером лося и попал в петлю, поставленную уже специально на него. А браконьер, загуляв, забыл обо всём на свете, в том числе и про насторожку. Я смотрел на то, что осталось от зверя, украшающего наш лес, и сердце моё сжималось всё сильнее.
Бедолага, попав головой, сумел просунуть поочередно под трос сначала одну, потом другую переднюю лапу и опустить петлю на живот. А вот что делать дальше он не знал. Легко было догадаться, что несколько дней пленник ревел от отчаяния, залезая на все деревья, до которых мог дотянуться, и которые сейчас стояли без сучьев и коры, напоминая исцарапанные телеграфные столбы. Потом начались муки жажды. Он рыл землю, чуя внизу более влажный песок, но вырыть смог себе только могилу.
Со времени гибели Черныша прошло больше года. Вспоминался он всё реже.
А тут совсем недавно, возвращаясь по тропе в свой лесной дом с утиной охоты, я увидел, что впереди на пожню сел крондшнеп. Чтобы посмотреть на редкого в наших местах кулика с необычно длинным изогнутым клювом, начал подкрадываться. Увы, все мои старания оказались напрасными, крондшнеп за это время сместился почти на другой конец поляны.
Я выпрямился и вдруг увидел …нет, в это нельзя было поверить! Метрах в восьмидесяти от меня на той же пожне в низинке пасся на атаве Черныш! Сомнений не могло быть, его я ни с кем не спутал бы. В лесу был неурожай ягод, и мой старый знакомый кормился зеленой травой, медленно передвигаясь к тому месту, куда убежал крондшнеп. Не поднимая головы, он раз за разом с характерным звуком, точно также как лошадь, старательно хрумкал, стараясь хоть как-то насытиться. Я посмотрел чуть левее и вынужден был тут же присесть: рядом с нескошенной куртинкой иван-чая что-то выкапывали два медвежонка! Вот это да! Значит вовсе это и не Черныш, а Чернышка!
Не успел я толком рассмотреть зверей, как услышал звук приближающегося мотоцикла знакомого лесника. Он был еще далековато, а вот два его кобеля уже подлетали с явным желанием оставить меня без штанов. Готовясь к отражению атаки, я услышал, как коротко рявкнула медведица. А через мгновение медвежья троица уже была в ольшанике, и легко было догадаться, что мамаша уводит малышей в распадок. Мне же приходилось вертеться, отбиваясь прикладом от лаек, пока, наконец, не появился и сам мотоциклист. Узнав, что здесь были медведи, он поставил собак на след, но вся их злобность куда-то тотчас испарилась. Они подбежали к краю поляны и, поджав хвосты, брехали, как самые обыкновенные дворняги.
Хозяин, не раз хваставший мне, что его породистые лайки, привезенные из какого-то питомника, могут остановить в лесу любого зверя, костерил их сейчас последними словами. В другом случае я тоже не похвалил таких собак, но сегодня они мне всё больше нравились.

Наверх


ВТОРАЯ РОДИНА


рассказы Леонида Вертеля

Такого урожая белых грибов давно не было, они росли на борах, в смешанном лесу, но больше всего их высыпало в молодых ельниках. Во весь рост там не походишь, поэтому приходилось приседать, отыскивать глазами двух-трех маленьких крепышей, явившихся белому свету совсем недавно, и ползать на четвереньках от одного к другому, подтаскивая за собой тару. Но как я ни старался быть внимательным, нет-нет да и попадал коленом на незамеченный грибок. При таком изобилии можно было не обращать внимания на небольшие потери, однако мне почему-то их было жаль, и я мысленно у каждого просил прощения за то, что такой безглазый, хоть и с очками на носу.
Корзина на полтора ведра уже была заполнена и припрятана вместе с ружьем возле старой гужевой дороги, давно забывшей, что такое лошадь с телегой, и по этой причине успевшей основательно зарасти. В рюкзаке, расправленном упругими ветками, места оставалось немного, поэтому в него складывались только маленькие шляпки.
Тихая охота увлекла настолько, что я не заметил, как начало темнеть. По времени сумеркам наступать еще было рано с некоторым недоумением поднял глаза вверх, тут-то все стало понятным: по небу, не оставляя просветов, неслись низкие угрюмые облака. Разбуженный лес тревожно шумел под напором свежего юго-западного ветра — верного признака приближающегося с Балтики циклона.
Пришлось поспешить к припрятанной корзине. До нее было не очень далеко, однако пока я шел, появилось ощущение тревоги: смогу ли выбраться из леса. Куда ведет дорога, я представления не имел, а развилку с тропой, по которой сюда пришел, ничем по беспечности не обозначил, ни затески не сделал, даже ветку не заломил.
Пока я укладывал ношу и приспосабливал, как ее лучше нести, небо еще больше помрачнело, появилась первая морось. С возрастающей тревогой начались поиски тропы, найти которую шансов уже было мало. Лес накрыли сумерки. Сама дорога и та местами плохо просматривалась, что уж говорить о тропе.
Когда встретил огромную ветровальную осину, стало ясно — тропу прошел, она осталась где-то сзади. Вторая и третья “ходки” результатов тоже не принесли. Настроение с каждой минутой ухудшалось, а ведь как все хорошо начиналось.
Меня, новоиспеченного младшего научного сотрудника, пригласили на открытие охоты с выездом на институтском автобусе за сотню верст от города. В тех краях мне бывать не приходилось, поэтому коллега из отдела взял надо мной шефство. Он-то и привел в это место, богатое не только рябчиками, но и, как оказалось, грибами, а сам вернулся к автобусу, где оставался его сынишка в палатке, разбитой на берегу озера. Когда мы расставались, было солнечно, тропа хорошо видна и ничто не предвещало неприятностей, а в итоге вон как все повернулось.
В очередной раз, дойдя до упавшей осины, я заставил себя сесть, чтобы попытаться спокойно во всем разобраться и решить, что делать дальше. Когда-то мне пришлось прочесть, что самое трудное в жизни — принимать решения. Тогда я только отчасти согласился с автором, сегодня я с ним согласен был полностью.
В моем распоряжении было два варианта. Первый: в этом месте можно заночевать — благо в лесу еще тепло, — дождаться утра, а в светлое время найти тропу не составит труда. Это было во всех отношениях разумное решение, если не забывать, что я никогда не видел карты этой местности и не имел ни малейшего представления о дорогах, населенных пунктах, одним словом, для меня это было белое пятно в несколько сотен квадратных километров, Конечно, в лагере будет переполох, но, в конце концов, можно все объяснить.
Много раз мне приходилось возвращаться к той минуте, когда я, сидя на валежине, вынужден был принимать решение, но и сегодня не могу понять, почему остановил выбор не на лучшем варианте. Видимо, в каждом из нас сидит какой-то черт, подталкивающий в критические моменты на опрометчивые решения, и никакой логикой и здравым смыслом нам его нейтрализовать не удается. Хотя, может, вовсе и не черти виноваты, а наша необъяснимая неистребимая потребность в риске, в желании хоть немного поиграть с судьбой, заглянуть, а что же нас ждет там, вдали, за горизонтом.
Мой черт подтолкнул идти по дороге до упора, вернее, до населенного пункта. То, что любая дорога одним концом ведет к человеку, всем известно. А вот в какую сторону податься, подсказали интуиция и опыт охотника, отмерившего в лесу немало верст.
Большую часть грибов пришлось оставить, тащить их в неизвестность было глупо. В путь я отправился, стараясь идти точно по середине дороги, где лошадиными копытами была набита ровная тропа.
Не прошло и часа, как справа от дороги увидел не выкошенную пожню с молодыми елочками, там и сям возвышающимися над травой. Потом пожни начали встречаться чаще, и, наконец, появилась полуразрушенная ограда — верный признак близкой деревни. Дорога повела в гору к силуэтам трех вековых елей, обычно охраняющих деревенские погосты.
Я прибавил шагу, пытаясь на ходу понять : почему остались не скошенными поля? Почему люди дали подняться на них елочкам? Отчего ограда такая ветхая и почему вообще не слышно ни одного звука? Неужели вся деревня уже спит, даже собаки? Догадка, что деревня нежилая, перешла в уверенность, и я уже внутренне был готов увидеть пустые дома.
Сделав с десяток шагов, я поднялся на горушку и вынужден был остановиться. Не остановиться было нельзя.
В эти минуты небо, готовясь к ночи, разметало облака, только их клочья продолжали нестись на немного надкушенную августовскую луну, исчезавшую на несколько секунд, но потом снова вырывавшуюся из плена, и порой казалось, что это не облака, а луна несется над головой, освещая мертвые улицы с мертвыми домами, будто пытаясь отыскать какую-нибудь Богом забытую душу.
Но всюду было пусто и тихо. Мои глаза переходили от одной избы к другой, натыкаясь на черные проемы окон без рам, просевшие коньки крыш, на обвалившиеся печные трубы. Сердце все больше наполняли смятение и тревога, граничащие с каким-то до сей поры неведомым мне страхом. Страх этот, наверное, сохранился с тех времен, когда эпидемии чумы и холеры косили всех подряд, опустошая даже большие города. Те, кому посчастливилось выжить, потом, натыкаясь на такие города-призраки, до конца дней своих носили ужас увиденного, передавая с генами другим поколениям.
Когда-то мне доводилось встречать брошенные в тайге лесозаготовительные поселки. И они радости не вызывали. Но все там было по-иному: какие-то несерьезные щитовые дома-бараки, покосившиеся туалеты-скворечники, никаких тебе грядок- огородов, все это не оставляло сомнений — люди здесь ненадолго, это их временное пристанище. С наступлением лучших или худших времен соберут они свои пожитки и с легкостью, по-цыгански оставят поселок, так и не ставший их судьбой.
Деревня — совсем другое. Она — концентрат труда многих поколений, сгустки их судеб, хранящихся на погостах. Брошенная людьми деревня — всегда трагедия. Отказаться от труда и могил своих предков может лишь сумасшедший, но в одночасье все с ума не сходят.
Так что же случилось с тобой, безымянная деревенька? Кто лишил тебя свадебных песен и детского смеха? Кто окропил тебя из чаши скорби, превратив в кладбище, вид которого туманит глаза и рвет сердце даже никогда не жившему здесь? Но тихо вокруг и некому ответить. Лишь молодая глупая осинка, выросшая почти на крыльце ближайшего дома, весело затрепетала всеми листьями, будто ее кто-то начал щекотать. Господи, подумалось мне, как же все непросто в этом мире.
Дорога, превратившись в центральную улицу, вывела меня за околицу, где в низине угадывалось большое озеро. Миновав полузаросшие поля, я снова оказался в лесу. Ночь все больше вступала в свои права, поглощая и дорогу, и небо с луной, свалившейся куда-то за стену леса. Идти становилось все труднее, а тут еще дождь, будто опомнившись, начал прибавлять и прибавлять, укрепляя мои подозрения: конечно же, это черт дернул меня в такой путь.
Но не зря ведь говорится, дорогу осилит идущий. Моя тайная надежда, что старая дорога где-нибудь пересечется с новой, сбылась. Правда, это было не шоссе, а всего лишь лесовозная магистраль, но и это было кое-что, ведь на одном конце точно должен быть леспромхозовскнй склад с техникой, людьми. Оставалось найти свалившийся хлыст, который своим комлем и покажет, куда шли груженые лесовозы.
Хлыст я найти не успел, так как в темноте споткнулся о какие-то доски, оказавшиеся утерянной дверью от будки. Тут же родилась неплохая идея, и через минут двадцать я уже сидел под навесом раздетый, передо мной полыхал жаркий костер из двух сосновых пней, вытолкнутых бульдозером на обочину при строительстве дороги, а вокруг парила сохнущая одежда.
Утро было без дождя. Я бодро пошел дальше и вскоре встретил “Запорожец” с грибниками, которые ехали в сторону озера, где стоял наш автобус. Ушастый “Запорожец” лихо закладывал виражи на добротной грунтовке, а я уже предвкушал радость от встречи с друзьями и от благополучно закончившегося приключения.
Но не тут-то было. Моя выспавшаяся физиономия, а самое главное, сухая одежда, увы, не подтверждали мои злоключения дождливой ночью. Мне пришлось долго убеждать, что в этих местах я не знаю ничего, что ни о каких походах в гости в соседние деревни у меня и в мыслях не было. Однако, как мне показалось, многие из расстрелявших весь патронташ и не сомкнувших в тревоге целую ночь глаз так и не поверили моему рассказу.
А сейчас пришло время сказать о самом главном. Тот день, когда пришлось блуждать в лесу, оказался, как это ни странно, одним из самых счастливых в моей жизни. До сих пор я благодарен судьбе за то, что она так великодушно разложила пасьянс обстоятельств, в результате мне удалось поехать на охоту и... заблудиться.
Вернувшись через неделю в ту Богом и людьми забытую деревеньку, увидев все при белом свете, я был очарован красотой тех мест и вот уже более четверти века летом и весной, зимой и осенью приезжаю в это сказочное место, ставшее для меня второй родиной, где ждет дом на берегу озера и где, мне кажется, я бываю по-настоящему счастлив.

Наверх


ЖАЖДА ЖИЗНИ


рассказы Леонида Вертеля

Порой мы становимся свидетелями таких удивительных историй, которые едва ли можно придумать. И остается только разводить руками и соглашаться - да, действительно очевидное невероятно. Весна в том году где-то задержалась и, казалось, без лыж никуда не сунешься до майских праздников. Но в середине апреля обрушилось такое тепло, что снег будто корова языком слизала.
Берега озера, на котором мы с другом рыбачили много лет, в одночасье побурели, почернели, обнажив полегшую прошлогоднюю траву, и только белесый лед под лучами уже высоко забиравшегося солнца напоминал о канувшем в Лету белом саване. В эту пору бывают самые удачные рыбалки. В просветленной воде просыпаются всякие жучки-паучки, на них выходит поохотиться рыбная мелочь, за мелочью начинает гоняться крупная, ну, а, за крупняком - наш брат рыбак. Увы, нам почему-то фатально не везло.
Вроде бы все было: прекрасная погода, отличная наживка, сто раз опробованные надежные снасти, а удачи, фарта не было. Крупный окунь, на который мы раскатали губы, чихал на все наши уловки, не изъявляя ни какого желания перебираться в громыхающие пустые шарабаны.
Чтобы хоть как-то спасти положение, пришлось отказаться от журавля в небе и перейти на синицу - начать ловить налима. С ним, известное дело, много проще: опустишь вечером живца на дно, а утром налим - подхалим уже сидит на крючке. Не знаю чем такое можно объяснить, может вспышками на солнце или озоновой дырой в атмосфере, но даже всегда покладистый налим на этот раз нас игнорировал.
И чем слабее становился уже пропитанный водою лед, чем опаснее было на него выходить, тем чаще наши мысли убегали к тому уже недалекому дню, когда ветер взломает ледяной настил и мы спустим на воду лодку.
Там-то уж снасти будут посерьезнее, там-то уж мы отыграемся, тешили мы свое уязвленное рыбацкое самолюбие. Наконец этот день настал. На старой, рассохшейся за время лежания на берегу кверху килем лодке, мы отправились на заветную луду, где был утоплен на зиму продольник - шнур метров сто длиной, к которому привязаны коротенькие поводки под наживку.
Обычно продольник на зиму снимают, у нас же поздней осенью был аврал из-за сильной метели, грозившей отрезать пути отступления потрепанному жигуленку, неплохо бегавшему только по асфальту. Кошкой мы быстро нашли продольник и начали проверять состояние поводков. Оказалось, что хваленые импортные поводки за зиму полностью проржавели и легко рвались от небольшого усилия. Мы тихонько плыли, поднимая со дна шнур и меняя поводки, как вдруг мне показалось, что кто-то за продольник где-то там в глубине слегка дернул. Я замер, держа шнур кончиками пальцев, но все было тихо, видимо показалось.
А через метров пять мы с открытыми от удивления ртами пялили глаза в воду, откуда поднималась, и в это было трудно поверить, совсем маленькая, длиной не более карандаша минога, во рту которой виднелся наш самодельный поводок. Ошарашенные увиденным, мы никак не могли понять, откуда могла появиться в нашем озере, да еще на продольнике, минога, которая здесь отродясь не водилась.
Но настоящее потрясение мы с другом испытали, когда в этой почти не подающей признаков жизни рыбешке, обреченно висевшей лоскутком на поводке, мы почти одновременно опознали налимчика и вспомнили, что шесть с лишним месяцев назад он был пойман нами на продольник, но оставлен в качестве наживки на крупную рыбу.
А узнать его сразу и нельзя было: от осеннего толстопузика не осталось и половины.
Глядя на это заморенное существо, я, уже давно расставшийся с детской сентиментальностью, вдруг почувствовал себя таким виноватым, будто это была вовсе и не рыбешка. К счастью, не глубоко сидевший крючок съела ржавчина и через минуту - другую налимчик уже был в воде.
Какое-то время он лежал на поверхности, пяля свои маленькие глазки то ли на нас мучителей - освободителей, то ли просто на белый свет, ставший таким близким. Наконец еле-еле шевеля хвостом направился восвояси. Мы молча смотрели ему вслед и, наверное, каждый думал о том, какую пытку пришлось выдержать этой малявке и какую жажду жизни надо было ей проявить, чтобы такое выдержать.
Лодка уже шла к берегу, солнце припекало как на юге, гремела прилетевшая с дальних стран птичья мелкотня, во всю барабанил в сухарину дятел, а мои мысли все удерживал маленький пленник. Как он там? Наверное, ошалел от радости, от того, что кончился его шестимесячный плен и можно плыть куда душа пожелает. Наверное.
И если кто-то захочет возразить, что, мол, у рыб души не бывает, соглашаясь, все же замечу, не все так просто в этом мире, не все так просто.

Наверх


ВОЛЧЬЕ БОЛОТО


рассказы Леонида Вертеля

С той злополучной пятницы прошло уже полгода, а я все не могу понять: как же такое могло случиться? Что за затмение на меня тогда нашло? А начиналось все лучше некуда. Уже к обеду комиссия подписала долгожданный акт, и все причастные к радостному событию готовились к фуршету. В другое время я тоже бы с удовольствием, но за окном был конец октября, уже отгуляла листопадная вьюга, а дома томились две русские гончие.
О предстоящей охоте мои лопоухие бестии узнают, кажется, раньше своего хозяина. Не успел я открыть дверь, как в многострадальной квартире, давно потерявшей вид человеческого жилья, все полетело вверх тормашками от безмерной собачьей радости. Не помогли ни моя нарочито строгая физиономия, ни грозные окрики.
Успокоились выжловки только в машине. Свернувшись калачиками на заднем сиденье, они терпеливо ждали, когда свернем с загазованного шоссе, где даже человеку с его примитивным «нюхом» впору надевать противогаз.
Мои гончие — это умудренная жизнью Найда и ее дочь — шестимесячная Доля. Внешне они похожи темными чепраками, рыжеватыми подпалинами на боках, большими, словно подведенными глазами, и даже белые пятнышки на кончиках лап у них почти одинаковые. А в другом... Уже в пятимесячном возрасте у Доли обнаружилось столько охотничьей страсти, что я начал было выпытывать у знатоков, нет ли здесь какой-то ненормальности.
В ответ от мэтров - гончатников слышал ободряющее: тебе, приятель, повезло. Чрезмерной страсти у охотничьих собак не бывает.
Радоваться надо. Такие слова, естественно, помогали мне рисовать самые радужные картины.
После своротки на лесную дорогу Найда продолжала спокойно лежать, изредка поглядывая на меня умными глазами, понимая, что еще ехать и ехать. А Доля начала сходить с ума сразу, как только машина сбавила скорость и салон заполнили запахи леса. Она бросалась от одного окна к другому и горько по-собачьи плакала. А тут еще на дорогу выскочил заяц и чесанул вперед прямо по колее. Молодая взревела дурным голосом, за ней и Найда. Пришлось остановиться, чтобы утихомирить собак.
Увы, сделать это было не просто. И тут я принял, как мне казалось, единственно правильное решение — не ехать до лесного дома, как планировал, а дать собакам сбить охотку прямо здесь, благо еще оставалось немного светлого времени, да и зайца поднимать не надо: собаки в два счета разыщут «подорожника». Но главное, что склонило меня к такому решению, — перекресток лесных дорог, до которого мы уже почти доехали и где была возможность, если потребуется, легко перехватить собак, взяв на сворку.
Отпустив выжловок в поиск, я зарядил ружье, сунул в карман пару запасных патронов и направился к небольшой ложбине с хилым ручейком, где почти все местные зайцы под гончими старались перейти дорогу. Это был настолько надежный, много раз проверенный лаз, что даже появилась легкая досада оттого, что заяц достанется нетрудовой.
Собаки взяли длинноухого в оборот и погнали по небольшому кругу с разворотом в мою сторону. Насидевшаяся в четырех стенах Найда голосила на весь лес, а Доля только изредка успевала отдать голос, не имея сил выдержать стремительный ход матери, в отчаянии переходила на щенячье «ий-ий-ий».
Гон приближался. Как всегда в таких случаях, в каждой клеточке нарастало напряжение, я, кажется, весь превращался во взведенный курок. Зайцы на этом лазу проходят небольшой гривой елового подроста, я пялил туда глаза, от волнения то поднимая, то, опуская ружье. Однако заяц метров за пятьдесят до еловой гривы сделал «двойку» и пошел в обратном направлении. Ну вот, с досады подтрунивал я над собой, а кто-то расстраивался, что трофей достанется слишком легко. На втором кругу заяц опять не захотел идти там, где ходили его сородичи. Стало понятно, что здесь шельмец и не пойдет.
К этому времени на лес опустились легкие сумерки. Вместо мелкого нудного дождя вниз полетели редкие отяжелевшие хлопья снега. Скоро стемнеет, а гончих, только по-настоящему разогревшихся, без добытого зайца с гона не снять.
Пришлось взяться за дело по-серьезному — бежать на перехват. Казалось, заяц вот-вот выйдет на выстрел, но всякий раз что-то не складывалось. А потом косой заложил такой круг, что собак стало еле слышно.
В ожидании гона я начал оглядываться, прикидывая, куда меня занесло, и тут вдруг до меня дошло, какую глупость я сморозил. В азарте добегался до того, что углубился в Волчье болото — замшелую низину, растянувшуюся на несколько километров, поросшую непролазным тонким березняком и осинником. Да еще и компас остался в рюкзаке — собирался ведь чуть-чуть поохотиться на перекрестке.
От дождя и мокрого снега на мне уже почти не было сухого места, но даже в таком состоянии я почувствовал, как на лбу выступил холодный пот. Если не успею выбраться к машине до полной темноты... Об этом даже страшно было подумать. Как насквозь промокшему, с хлюпающими сапогами выдержать больше десяти часов в болоте без костра, я себе не представлял.
Где-то в стороне послышался голос Найды, и тут же полоснула мысль: заберут ведь собак волки! За последние годы всеобщего вооружения лосей выбили напрочь, и серые взялись за собак. А тут ночью в их угодьях да еще с лаем...
Лихорадочные попытки найти хоть какую-нибудь зацепку, способную помочь сориентироваться и выбраться из гиблого места, ничего не дали. Я смотрел в мутное темнеющее небо и все больше приходил в отчаяние. Наконец с вытянутой рукой, спасая глаза, я рванул через дебри, рассчитывая выйти на северный берег болота, где проходил старый зимник. Однако вскоре снова оказался у тех же двух кривых елок, от которых стартовал, только сумерки стали еще плотнее.
Из оцепенения меня вывел звук самолета. Какое-то время я безучастно слушал гул еще далеких турбин, как вдруг меня словно подбросило. Схватив ружье наперевес, я снова ломанул через крепь, благодаря на ходу диспетчеров за то, что они не отменили этот рейс. Много раз мне приходилось наблюдать за маленькой серебристой букашкой, с гулом ползущей по небу в одно и то же время почти строго с севера на юг, но разве могло прийти хоть когда-нибудь в голову, что однажды самолет сможет так помочь!
Благодаря звуковому компасу я прошивал Волчье болото по прямой, и в душе росла надежда, что выбраться все-таки успею. Зимник еле узнал. Он так зарос молодняком, что с него можно было легко сбиться. Помогали куртинки ольхи, заселившие срезанные бульдозером горушки.
До машины, по моим расчетам, было уже не далеко, когда появилось ощущение, что зимник потерян. Снова начал вертеть головой в поисках чего-нибудь знакомого, и тут в небольшом просвете на фоне уже почти ночного неба увидел силуэт огромной, давно засохшей осины, возвышающейся на всю округу. Ах, какая ты молодец, что не упала, хвалил я про себя свою старую знакомую, добавляя скорости. И не падай! И не падай! Это ничего, что у тебя не осталось сучьев. Ничего. Все равно ты здесь самая главная.
Машина была совсем рядом. Уже в полной темноте на звук охотничьего рога удалось вызвать Найду. Была надежда, что за старой выйдет и молодая. Однако время шло, я все больше синел от холода, а Доля не собиралась бросать зайца. Она продолжала гонять, нарушая ночную тишину леса своим довольно низким для щенка голосом.
После неудачной попытки согреться в машине я включил скорость и, не обращая внимания на колдобины, помчался в сторону лесного дома, чтобы переодеться.
По дороге случилось то, что и должно было случиться. В размячканной лесовозами луже машину стянуло в глубокую рытвину и основательно посадило на днище.
До лесного дома оставалось чуть больше километра. Держась за поводок, я бежал за Найдой, едва различая дорогу. На мокрой глине ноги разъезжались, я падал, вскакивал и снова бежал. Хотелось верить, что волки не успеют растерзать Долю до моего возвращения, что охотничий рог отпугнет хищников, а неразумный щенок, убегавшись, все-таки бросит зайца.
Но Волчье болото встретило меня зловещей тишиной. Я слышал только, как падают на лесную подстилку крупные капли с деревьев. Губы распухли, а я все трубил и трубил — уже от отчаяния. Наткнувшись на толстую валежину, наломал елового лапника и, совершенно обессилев, продолжал звать собаку сидя.
Иногда мне казалось, что откуда-то доносится Долин голос. Я вскакивал, перехватывая дыхание, прислушивался, но лес угрюмо молчал. Когда к трем часам ночи надежда увидеть Долю живой покинула меня окончательно, я вдруг понял, как любил это несмышленое создание, как много места занимала она в моей душе. От одной мысли, что больше никогда не увижу, как, балуясь, она носится по квартире с носком в зубах, предлагая мне догонять ее, как запрыгивает в постель, чтобы, прося прощение за все свои проделки, лизнуть в лицо, сердце сжималось от боли.
По дороге к лесному дому ноги заплетались от усталости, а в голове пульсировало: погубил щенка, сам ведь погубил! Что было не доехать до дома? Кто надоумил пускать собак к ночи? Какой идиот оставляет компас? В доме выпил стакан водки и, не раздеваясь упал на кровать. Очнулся я около десяти утра. Память начала прокручивать кадры вчерашнего дня, сердце снова заныло. Я вышел во двор, ноги сами понесли к стоявшему рядом дому приятеля, тоже заядлому собачнику, приехавшему сюда днем раньше. Пытался взять себя в руки, но комок в горле не давал говорить. С большим трудом, пряча лицо, еле слышно выдавил:
— Долю скормил...
Приятель, никогда не видевший меня в таком состоянии, принялся вовсю успокаивать: мол, рано ты ее похоронил, вспомни, сколько раз моих но ночам не было. Вот сейчас поедем и найдем ее. Однако я чувствовал по голосу, что и он слабо верит в то, что говорит.
Маршрут, которым можно закольцевать Волчье болото, наметили быстро. Собака обязательно должна была выйти на дорогу и оставить следы на размякшей земле.
Через два часа все дороги были обследованы, но нигде собачьих следов не было.
Я поблагодарил приятеля за помощь, и мы расстались. Он пошел домой, а я туда, где последний раз в своей жизни охотилась Доля. Пошел, чтобы попрощаться с ней.
Низкое тяжелое небо, на котором не угадывалось даже пятно от солнца, было серым и плотным, словно его заштукатурили. Уставший от дождя лес застыл в оцепенении. Ни одна веточка даже самых высоких деревьев не шевелилась, ни одна пичужка не подавала голос. Казалось, лес тоже чувствовал свою вину.
А перед моими глазами вновь и вновь вставала картина. Вот наперерез собаке на широких махах несется огромный волк. Увидев его, Доля по-щенячьи, виляя хвостом, приседает и тут же опрокидывается на спину, уверенная, что поза «покорности» защитит ее. Но клыкастые челюсти смыкаются на тонкой шее...
Я поднял вверх медный рог, чтобы отдать последние почести охотничьей собаке. Но губы предательски задрожали и перестали слушаться. Подходя к дому, я увидел, что приятель в одной рубашке, без шапки сбежал со своего крыльца и крикнул:
- Маленькую ставишь?
Я тупо на него смотрел, ничего не понимая. Он приближался, повторяя свой вопрос, а его лицо светилось улыбкой.
Внезапно я все понял, но от страха ошибиться раз за разом повторял: не может быть, не может быть.. Наконец открылась дверь сарая и обезумевшая от радости Доля кинулась мне на грудь.
Что я пережил в эти мгновенья, едва ли смогу передать. Помню только, что опустился на какое-то бревно и, прижимая к себе щенка, все спрашивал: что же ты со мной делаешь, дрянь такая? Что же ты со мной делаешь? И совсем не слышал приятеля, рассказывавшего, как они встретились у самого дома.
Вымахавшая с того времени Доля, ничем уже не напоминающая голенастого щенка, сейчас спит на своем коврике. Во сне вздрагивает и начинает смешно перебирать лапами. Я смотрю на нее и почему-то верю, что она тоже все помнит и что сейчас она гонит того самого зайца на Волчьем болоте.

Наверх


ОСЕННЯЯ ГРУСТЬ


рассказы Леонида Вертеля

Однажды в детстве, увидев в небе стаю диких гусей, я спросил у бабушки – а домашние могут с ними улететь? Конечно, могут, – ответила она – но им на это время подрезают крылья и закрывают в сараи. Бабушка пошутила, а я поверил. Вера эта жила во мне долго и, кажется, до конца так и не умерла.
А в те времена, заметив гусиный клин, я пристально всматривался, надеясь отыскать в цепочках хоть одну белую птицу, такую, каких встречал почти каждый день на лугу. Но гуси над головой летели серые, похожие друг на друга, как две капли воды, а мне становилось жалко запертых.
И все-таки однажды, уже будучи взрослым, я увидел чудо – белых птиц в гусиных шеренгах, но об этом чуть позже.
В начале октября у нас на севере с первыми заморозками, серебрящими поникшую от дождей траву, приходит время деревьям ронять листву: золотую березам, огненно-красную – осинам, побуревшую, но все еще зеленую – ольшаникам.
Предрассветным утром, когда мороз еще бодрствует, а ветер не проснулся, сухие листья отрываются и кружат поодиночке. Глаза успевают подхватить их налету и проводить до самой земли, где они внезапно растворяются в пестрой лесной подстилке, среди мхов, хвои и пожухлой травы.
Но вот встало солнце, добавив огня в крону высокой старой осины. Листья на ее макушке нехотя шевельнулись, что-то прошептали друг другу и снова замерли. Через минуту ожили, задвигались сильнее, и вот уже вся крона, приветствуя рождение нового дня, весело затрепетала маленькими флажками.
За осинами проснулись березы, сначала на высоких холмах и косогорах, а потом и в распадках, весь лес разбуженно зашумел и посыпались, посыпались разноцветные листья сказочным снегопадом.
Осенние краски в природе радуют глаз, но никогда почему-то в эту пору нам не бывает весело: душа смиренно притихает и грустит о безвозвратно ушедших звонких днях лета. Как скоротечно все! Вот он только что был июльский зной с сенокосом, с бестолковыми надоедными оводами и куда все подевалось? Куда улетучилось? Воистину лето кануло в Лету, другого лучшего объяснения и не придумать.
А в октябре над просветленным лесом, над порыжевшими клюквенными болотами, над синевой озер и рек уже звучат прощальные крики отлетающих птичьих караванов.
Мне невероятно повезло: над моим лесным домом оказалась одна из самых мощных в Европе пролетных трасс. За четверть века я проводил глазами тысячи гусиных и лебединых косяков, но всякий раз, только услышу в поднебесье гусиный гогот или далекие клики лебединой стаи, бросаю все и бегу за биноклем. А потом смотрю, смотрю на красивых птиц и, кажется, улетаю вместе с ними. Сколько раз пытался докопаться, почему душе в эти минуты бывает так сладко и тоскливо, и не могу понять. Может быть все оттого, что когда-то мы сами были большими вольными птицами, и небо было нашей стихией, но за какие-то грехи нам подрезали крылья и заперли в сараи?
Некоторые стаи, появившись из-за кромки дальнего леса и увидев озеро, начинают громко кричать, сбиваясь в беспорядочную птичью толпу, и я догадываюсь, что птицы устали и подбивают вожака сделать отдых. Увы, почти всегда умудренный опытом вожак, зная о неблизком пути, проявляет характер и заставляет птиц лететь дальше.
Но иногда, правда очень редко, стая все-таки садится на озеро. Делают это только лебеди. В такие дни, когда белые красавцы, тихо переговариваясь, кормятся на заросших травой отмелях, у меня наступает праздник. Все шумные работы прекращаются, лодка томится на берегу, а я живу только желанными гостями и втайне горжусь собой, не кто-нибудь, а дикие лебеди доверились.
Что заставляет стаю сделать явно незапланированную остановку, мне неведомо, но не было случая, чтобы они задержались менее чем на сутки. Я уже порой начинаю привыкать к их присутствию, и они уже не так настороженно косятся на дом, как вдруг поутру ухо доносит необычно громкий птичий разговор, и по сердцу побегает холодок: я уже знаю - этот гомон перед отлетом. Снова берусь за бинокль и прощаюсь со сказкой.
Грациозные птицы, повинуясь команде вожака, выстраиваются на воде клином на встречу ветру. Вожак первым разбегается, отрывается от воды, а за ним поднимаются все остальные. Над лесомптицы делают плавный разворот в обратном направлении, ловят попутный ветер и, набирая высоту, ложатся на курс.
Не отрывая глаз от бинокля, шепчу им: «В добрый путь! Прилетайте еще». И долго потом, вспоминая «дружеский визит» лебединой стаи, думаю: ничем ведь я их не напугал, не потревожил, может быть, им понравилось и они еще остановятся здесь. Но как же узнать, что это те же самые лебеди?
А сейчас пришло время вспомнить об удивительном случае, свидетелем которого мне довелось стать.
Было ясное с угасающим заморозком утро. Ветер еще не разгулялся, хотя по небу с северо-востока довольно быстро неслись редкие облака. Это лучшие дни для пролета. Часам к десяти гуси шли косяк за косяком. В одной стае было так много птиц, что я сбился со счета, гусиные цепи все время рвались, птицы перемещались, перестраивались и, насчитав свыше двухсот голов, пришлось отказаться от подсчета, путешественников было явно за триста. Я опустил бинокль и вдруг увидел, что немного в стороне идет гусиный клин, а в середине одной из цепочек летят пять белых птиц! Я не поверил своим глазам, лихорадочно начал искать их в бинокль и, когда нашел, убедился - в гусином строю летели лебеди, по-особому величаво поднимая и опуская крылья.
Но как же так? У них ведь разный язык. Это была загадка, а через две недели она еще усложнилась: я увидел лебединую стаю, ведомую тремя гусями. Один летел на месте вожака, а двумя другими начинались левая и правая цепочки.
Неведома мне разгадка этих чудес природы, хотя многое ли мы по-настоящему о ней знаем?
За окном уже третий день сыплет мелкий дождь. Земля так напиталась влагой, что потеряла все свои запахи и краски. Кусты и деревья понуро стоят мертвей декорацией к ежегодному спектаклю «Поздняя осень». Лишь молодая стройная береза, вымахавшая за последние годы выше дома, оживляя картину, светится в сумерках белым стволом. Но и она, раздетая, без единого листочка, плачет слезинками, стекающими с каждой ее веточки, и, кажется, просит, чтобы ее пожалели. И я жалею ее. Я говорю ей: «Потерпи, красавица. Все преходяще в этом мире. И осень тоже».

Еще больше рассказов Леонида Вертеля можно прочитать ЗДЕСЬ

На главную


comments powered by HyperComments